однажды

Он боролся за свободу
И отважно побеждал
И однажды за свободу
Он отважно умирал.

И когда, её увидев
Совершенно победил
Он её возненавидел
Тиранию полюбил.

Тирания засмеялась
Долго думал идиот
В небе солнце кувыркалось
Было все наоборот.

СВОБОДА.

СВОБОДА.

Свобода ковырять в носу.

Свобода бить бродячих кошек.

Под юбки лезть, а если тошно,
В другой троллейбус пересесть.

Свобода выйти на любой.
На кольцевой, на предпоследней.

И черт с тобой!

Всё это бредни.
Свободы нет.

Но я живой.

Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй.

Жить для добра, для правды, для счастья, для лучшего человек-то живет, для лучшего!

Для свободы!!!

А на ...я? А на ..я нам свобода?! Даст она нам добро, правду, счастье нам даст?

Нет в свободе счастья!

Разнузданность. Вседозволенность. Вакханалия. Пучина. Трясина вседозволенности, вот что она такое, свобода. Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй.

Ох, гавкает. Кусает. Закусало до смерти.

О, дайте, дайте мне обратно, вернуться снова под ярмо.

Мне, крепостному, так приятно.

Рабу уютно и тепло.

Просторы есть для крепостного, лети фантазия, лети.

Мы новый мир построим снова.

У бар здоровый аппетит.

И девки наши их уважат.

И парни смогут послужить.

И снова мы стоим на страже.

Опять у барина стоит.

А тем, кто не хочет с заглотом у Шарикова сосать

Пусть катятся все в болото.

В футбол не мешают играть.

Нам не мешают играть.

Но гладиаторов бои, но таянье снегов. Все предсказуемо. И ветерок по кругу. Какую бог пошлет, бери любую, подругу.

Твоя, она ведь все равно с другим, с паханом, с барином, все с тем же, с ним.

Что с комиссаром, что с этим, из нынешних, из сытых.

Достоевский.

Свободы хочется. Хочется доказать, что раз Бог дал мне свободу, то я могу! Я очень даже могу. От чудовищной несвободы и здесь и там и со всех сторон. Хочется её, милой, хочется свободы. Чего-нибудь такого-эдакого. Например, зарезать, тебя например. Себя тоже можно. Как хочется доказать, что ты свободный. И думать, что, слава богу, я не совсем свободный. Совсем свободный я бы уже и того, Хиросиму какую-нибудь и Освенцим учинил. Сообщил бы всем о своей неслыханной свободе. Шепотом бы промолчал. Испугался. И до такой степени я могу быть свободным?!

Э, знаешь ли ты себя, человече? Бог тебя знает. Поэтому ты еще земной шар не взорвал. Не освободился еще. Богу ты для чего-то, свободный, еще нужен. Поэкспериментируй еще. Поосвобождайся. Поизучай там всякую темную материю, поиграй в футбол. Главное дело не в том, чтобы дорога КУДА-ТО ШЛА. А в том, чтобы она только ШЛА. Чтоб не предавались мы праздности. Заметили, что мы последнее время заленились? В Интернете дурью маемся, африканские мелодии наяриваем. Дикарь он и есть дикарь. Он до страсти любит разрушение и хаос. Но мы то чего возлюбили хаотическое? Вивальди нам разонравился.

Долой муравейник! Проклят будь муравейник. После него человека так к свободе и тянет. Пусть самой дурной. Любить одно благоденствие даже как-то неприлично.

Обезьяне было страшно человеком становиться. Страдала обезьянушка. И сейчас страдает. Страдание единственная причина сознания. Жратва, даже самая вкусная, как-то не способствует. Вот оно, почему ожирение то.

Вот они откуда нравственные страдания. Но это так, к слову.

Не надо мельчить. Ты не Вельзевул, не Сатана, не падший ангел. Ты мелкая злая обезьяна. Страдающая обезьяна, ищущая, кто виноват? До Бога далеко, не дотянешься. Конечно, виноваты другие обезьяны.

О Боге.

Одни ставят на место Отца Небесного образ верховного надсмотрщика и карателя, другие – образ доброго дяди, который дарит деткам сладости и не требует с них ровно ничего. Либерализм великое достоинство свободы низвел до вседозволенности, которая не шире, чем настоящая свобода, а несравнимо меньше. Не сыновнее достоинство, а всего-навсего безотцовщина. Но и у первых: Открыл не ту дверь и падаешь в бездну. Вправду ли Русская Православная Церковь – та? Не у старообрядцев ли – та? И если да, то, у какого толка?

Крайности сходятся. В обоих случаях – вера как подручный инструмент.

“И вам, законникам, горе, что налагаете на людей бремена неудобоносимые” (Евангелие от Луки II, 46).

“Широки врата и просторен путь, ведущий в погибель, и многие идут ими” (Евангелие от Матфея 7, 13).

Компромисс наименьшее зло – хотя бы без смертоубийственных крайностей. А сердце все-таки не радо, оно хочет не наименьшего зла, а блага.

В общем выжили. Что выжило, то выжило.

Спасибо Сергей Аверинцев. Спасибо Андрей Блум. Поделились умными мыслями со мной, дураком. Чего-то захотелось помыслить. Бывает. Со всеми бывает.

Pussy Riot.

Ни по земле, ни по воде не найдешь ты пути. Залезь же на крышу. Ещё лучше, сними юбку. Чтоб видно было. Ещё лучше – пукни! Чтоб слышно было.

Покушай перед этим чего-нибудь хорошего. Чего-нибудь из гороха, из гамбургеров, из сушей. И не слушай. Никого не слушай. Залезай и гордись.

Громче, громче перди. Пиво, оно тоже помогает. Выпей чекушечку. Только не очень много. Отяжелеешь. Свалишься. Попу отшибешь.

Но к процессу. К самому процессу. Пускай газы красиво и благозвучно. Пусть чувствуют, что ты свободная. Самая, самая свободная. Свободнее всех девочек в микрорайоне. Что любишь свободу. И свобода тебя любит. Вон у тебя какая жё! Свободная.

Перди. Самозабвенно. Вдохновенно. Обалденно. И бдительно. Если снизу за ногу потянут, лягайся. Если с вертолета попробуют уцепить. Плюнь на вертолет. Плюнь на него. Постарайся в глаз пилоту попасть. Чтоб он потерял управление и обрушился в пропасть кровавого коррумпированного микрорайона.

Будь мужественна, не щади себя, а других-то хуй ли щадить.

Но будь и женственна, не забывай, показывай подружкам, какая у тебя. Полная сил, напряжения и напора. И ароматная.

Губернатор будет просить – не снизойди. Премьер взмолится, пописай на него. И когда, наконец, сам патриарх. Когда сам президент, наконец………………………………

Можешь, наконец, и сжалиться. Можешь, наконец, громко, на весь мир и на всю коммунальную квартиру. Со смыслом и значением, с чувством всё возрастающей силы, власти и доблести: Свободу политическим заключенным. И мне свободу. Прописку. Койку в общаге. И чтоб каждый день в ресторан водили. Бесплатно.

“Мы опять поместили человека среди животных. Он самое могучее животное – потому что самое хитрое. Никакой он не венец творенья. Самое больное и уродливое среди животных”

Ф. Ницше.

МЫ ВСЁ ТЕ ЖЕ.

“Кажется, Солженицын в одной из своих книг писал, что народ, который не примирился со своим прошлым, не сможет разрешить ни одной проблемы в будущем. И на самом деле, это имеет отношение ко всем нам: пока мы отворачиваемся от нашего прошлого, закрываем на него глаза, не желаем о нем помнить, мы не способны решать проблемы ни настоящего, ни будущего.

Я могу рассказать о своем грехе или проступке, но каяться я не могу, не потому, что не признаю его за грех, а потому что у меня абсолютное ясное чувство: человек, который совершил его двадцать – двадцать пять лет назад, – не я. Я уже не тот человек, тот человек умер, я могу описать его действия, но не могу от своего лица принести за них покаяние, потому что я – не он».

дается жить и проживать заново, с неизбежностью возвращаться во все неладные, болезненные, уродливые ситуации нашего прошлого с тем, чтобы изнутри обретенной зрелости разрешить их, развязаться с ними, как развязывают узлы и отпускают на свободу”.

Мы не он? Ах, митрополит Антоний, мы еще “он”. Все тот же советский народ.