революция

и погода такая, революционная. хочется пойти и устроить, какую никакую. но говорят, что все уже устроено, у всех все схвачено, места в мавзолее проплачены. и Собчак поведет народ в очень хорошее место. там вкусно кормят.

Удалец Удальцов.

Хотя я не сопротивлялся.

Хотя немножечко ругался.

Руками за землю цеплялся.

Ногами капельку лягался.

Но я ведь не сопротивлялся.

Ну что с того, что я подрался?

Ведь я и не сопротивлялся.

Кому-то челюсть я сломал.

Но я почти ведь не попал.

Но я почти ведь за Россию.

Меня немного попросили.

И даже денег не давали.

Мы все их вместе пропивали.

А остальные все у Гали.

Но я, в натуре, патриот!

А ты урод!

Урод!!

Урод!!!

Тебя паскуду, суку, падлу

Я изувечу беспощадно.

Чтобы и впредь не возникал.

Приспешник, путинский шакал.

Ты, сионист и идиот.

А я, в натуре, патриот.

А я, в натуре, патриот.

Я НАСТОЯЩИЙ, БЛИН, НАРОД!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

ГЛАЗА.

Какие глаза! Они постоянно навыкате, но – никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла – но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий – эти глаза не сморгнут. Им всё божья роса…

В нашем взгляде есть что-то до странности неопределенное, холодное, неуверенное, напоминающее обличие народов, стоящих на самых низших ступенях развития. Поражен этой немотой наших выражений. В нас равнодушие к добру и злу, ко всякой истине, ко всякой лжи именно это лишает нас тех побуждений, которые направляют людей на путях к совершенствованию, даже и высшие классы не свободны от пороков, которые свойственны только классам самым низшим.

В народе есть что-то неотвратимо неподвижное, безнадежно ненарушимое. Народ ничего другого не способен усмотреть во власти, кроме родительского авторитета, применяемого с большей или меньшей суровостью. Ему снова понадобятся владыки, всякий другой порядок отвергнет.

МЫ ВСЁ ТЕ ЖЕ.

“Кажется, Солженицын в одной из своих книг писал, что народ, который не примирился со своим прошлым, не сможет разрешить ни одной проблемы в будущем. И на самом деле, это имеет отношение ко всем нам: пока мы отворачиваемся от нашего прошлого, закрываем на него глаза, не желаем о нем помнить, мы не способны решать проблемы ни настоящего, ни будущего.

Я могу рассказать о своем грехе или проступке, но каяться я не могу, не потому, что не признаю его за грех, а потому что у меня абсолютное ясное чувство: человек, который совершил его двадцать – двадцать пять лет назад, – не я. Я уже не тот человек, тот человек умер, я могу описать его действия, но не могу от своего лица принести за них покаяние, потому что я – не он».

дается жить и проживать заново, с неизбежностью возвращаться во все неладные, болезненные, уродливые ситуации нашего прошлого с тем, чтобы изнутри обретенной зрелости разрешить их, развязаться с ними, как развязывают узлы и отпускают на свободу”.

Мы не он? Ах, митрополит Антоний, мы еще “он”. Все тот же советский народ.